(Джон Рёскин и Марсель Пруст)

О Рёскине я впервые узнал из книги Марселя Пруста «Памяти убитых церквей». Прочтение этой небольшой книги, изданной в Москве в 1999 году издательством «Согласие», стало для меня откровением. Во-первых, с помощью этой книги я смог сделать шаги к прустовскому роману «В поисках утраченного времени»; во-вторых, Пруст настроил мое зрение, как настраивают бинокль или подзорную трубу, чтобы лучше видеть то, что волнует; наконец, он открыл мне великого английского мыслителя Джона Рёскина, которым в свое время был увлечен и которого считал «одним из величайших писателей всех времен и народов».
Такая оценка заставила меня заняться поиском книг Рёскина, что оказалось делом непростым. Современных изданий на русском языке не существует, к тому же не все продавцы книжных магазинов знают, о ком речь. В одной из старейших библиотек Москвы я узнал, что сочинения Рёскина издавались в России еще до революции, поэтому искать их нужно в солидных библиотеках или у букинистов.

Я обошел букинистические магазины Москвы. Ни в одном из них книг Рёскина не оказалось. Мне объяснили, что ценности они не представляют, и потому их не принимают у сдатчиков. Были и другие предположения: книгами Рёскина дорожат и ни за что с ними не расстаются. Я оставил заявки, и вскоре мне позвонили из магазина, находящегося неподалеку от Никитских ворот.

Первая книга Рёскина, которую я купил и немедленно прочел, называется «Орлиное Гнездо». Она вышла в 1903 году в Москве, в издательстве «Книжное Дело». Издание представляет собой десять лекций, прочитанных Рёскином студентам Оксфорда в феврале-марте 1872 года, когда Прусту еще не исполнился и год. Книга захватила, и уже к десятой странице я понял, что обрел наставника.

В России были изданы несколько книг и о самом Рёскине. В 1896 году в Москве, в издательстве «Посредник», вышел небольшой биографический очерк Л. П. Никифорова «Джон Рёскин. Его жизнь и деятельность»; в 1899 году издательством Солдатенкова была выпущена объемная книга А. Гобсона «Джон Рёскин как социальный реформатор» в переводе П. Николаева. Эту книгу можно считать наиболее серьезным исследованием деятельности Рёскина из когда-либо выходивших на русском языке; еще одна значительная работа — книга Роберта Сизеранна «Рёскин и религия красоты», изданная в 1900 году в Москве, в издательстве магазина «Книжное Дело». Переводчиком Сизеранна был тот же Никифоров, по всей вероятности, страстный почитатель Рёскина. В начале ХХ века он подготовил и издал собрание сочинений Рёскина, до того осуществив их перевод. Стоит упомянуть и небольшую книгу Мэя Ольдена-Уарда «Пророки ХIХ столетия: Томас Карлейль. Джон Рёскин. Лев Толстой», напечатанную в 1900 году издательством книгопродавца М. В. Клюкина. Переводчик — И. С. Дурново — не рискнул оставить авторское название, и книга вышла под менее претенциозным названием — «Три биографии». Возможно, о Рёскине выходили и еще какие-то книги, но мне они не известны.

Во Франции Марсель Пруст проделал ту же работу, что и Никифоров в России, причем почти в то же время. Пруст пять или шесть лет занимался изучением англичанина, напечатал о нем несколько статей, с помощью матери и друзей перевел на французский язык и издал две его важнейшие книги, снабдив своими предисловиями и комментариями, — «Амьенская Библия» (1904 г.) и «Сезам и Лилии» (1905 г.). По словам Андре Моруа, «Рёскин был для Пруста одним из тех умов-посредников, которые необходимы в начале жизни, и даже всю жизнь, для соприкосновения с действительностью. Рёскин научил его видеть, а главное — описывать. Врожденный вкус к бесконечно малым величинам в деталях, гурманская манера смаковать цвета и формы были для них общими… благодаря посредничеству Рёскина, Пруст спустился в глубины самого себя, туда, где начинается подлинная духовная жизнь…» (См.: «В поисках Марселя Пруста», Санкт-Петербург, 2001.)
Джон Рёскин родился в Лондоне 8 февраля 1819 года. Он был единственным ребенком у родителей. Его отец, Джон Джеймс Рёскин, был преуспевающим виноторговцем. Он оставил сыну огромное состояние, а кроме того, привил Джону любовь к искусству и передал по наследству свое восторженное отношение к природе. Каждое лето Рёскин-старший нанимал экипаж, забирал жену и сына и в течение двух или трех месяцев, не спеша, объезжал своих клиентов, производя с ними расчеты и принимая заказы. Все свободное время отдавалось осмотру местных достопримечательностей. Таким образом, Джону с детства были знакомы все местности, пути и перекрестки Англии, Уэльса и Нижней Шотландии.
Когда мальчику исполнилось шесть лет, отец взял его с собой в Париж, где Джон наблюдал праздник в честь коронации Карла  Х. Отец Рёскина вел дневник своих путешествий, и сын, подражая отцу, также записывал впечатления об увиденном. В четыре года он умел читать, а с шести начал писать «книги» и даже самостоятельно их издавать, мечтая уже тогда о собрании сочинений. Мать Рёскина — женщина суровых правил — строго и кропотливо занималась образованием сына, не доверяя школе. Она заставляла его читать Гомера, Шекспира, Вальтера Скотта и прочую серьезную литературу, но главное, Джон должен был ежедневно читать Библию. К двенадцати годам он проштудировал ее не менее шести раз и многие места выучил наизусть. Еще до поступления в университет Рёскин написал несколько статей об архитектуре для специального журнала, а в одном историческом обозрении появились его работы по геологии.
«Семейная жизнь Рёскинов, — пишет Гобсон, — была до чрезвычайности замкнутой; крайняя заботливость обоих родителей об их мальчике отстраняла его от многих из детских интересов, которые могли бы заставить его иметь общение с другими детьми и расширить сферу его детской жизни… Спасительный отдых от книг и от рутины чересчур регулярной домашней жизни Джон нашел в красотах природы, которую он полюбил с юности и любил всю свою жизнь. Леса, ручьи и деревья в прелестной местности у Дульвича были его друзьями, и их красота составляла здоровый и полезный противовес „роскоши и формализму“, главным недостаткам его юных лет, как он признавался впоследствии».
Вот строки, которые написал Рёскин в десятилетнем возрасте, придя в восторг от увиденного озера:

…Ничтожно, в сравнении с тобой,
Всё, что может создать искусство. Рука человека
Воздвигла горы пигмеев и гробницы гигантов.
Рука же природы воздвигла вершины гор,
Но никогда не создавала гробниц.

Это стихотворение свидетельствует, что свою главную идею в подходе к искусству Рёскин сформулировал еще подростком.
Тем не менее родители хотели, чтобы сын посвятил себя церкви. Их мечтой было, чтобы Джон стал епископом. Возможно, так бы и случилось, но однажды один из друзей отца подарил Джону книгу Роджера об Италии, с иллюстрациями великого современника Рёскина — Джозефа Мэллорда Тёрнера (1775—1851). Композиции Тёрнера произвели на молодого человека такое впечатление, что он стал собирать и прочитывать о художнике все, что можно. Известно, что, по достижении совершеннолетия, он треть денег, предназначавшихся на годовое содержание, потратил на покупку одной из картин Тёрнера. Когда же Тёрнер подвергся грубым нападкам со стороны критиков, Рёскин счел необходимым заступиться за художника. Сначала он намеревался написать статью для журнала, но эта статья вскоре выросла до размеров брошюры.

«Когда Тернер был молод, он иногда бывал добродушен и показывал другим то, что делал. Однажды он рисовал вид Плимутской гавани; за милю или за две стояли два корабля, освещенные сзади. Тёрнер показал рисунок морскому офицеру, и офицер с удивлением и вполне основательным негодованием заметил, что у корабля не было пушечных портов.

— Да, — сказал Тёрнер, — конечно, их тут нет. Если вы взойдете на Моунт Эджекомб и увидите корабли на фоне заката, вы не различите пушечных портов.

— Но все-таки, — продолжал кипятиться морской офицер, — вы же знаете, что они там есть.

— Да, — отвечал Тёрнер, — я это прекрасно знаю, но я рисую то, что вижу, а не то, что знаю».

Публикацией брошюры Рёскин не ограничился, продолжал работать, и через несколько лет брошюра преобразилась в объемистую книгу. Она и стала первым томом знаменитого труда «Modern Painters» (Современные живописцы), выросшего впоследствии до пяти томов, над которыми Рёскин трудился двадцать лет. К моменту выхода первого тома ему исполнилось двадцать четыре года. Опасаясь того, чтобы юность не умалила авторитет его суждений, он не поставил на титуле книги своего имени, ограничившись названием. Том был переведен на русский П. С. Коганом и издан в Москве в 1901 году. Вот некоторые его разделы: «Общие принципы идей правды», «Истинность неба», «Правдивость в изображении земли», «Истинность воды». В конце книги Рёскин обратился к художникам:

«Со стороны молодых художников ничто не должно быть терпимо, кроме подражания природе bona fide. Они не должны подражать манере известных мастеров, не должны допускать бессильных и бессвязных повторений чужих слов, имитировать жесты проповедника, не понимая его мыслей или не принимая участия в его чувствах. Нам не нужно незрелых идей их композиции, их несформировавшихся представлений о прекрасном, их несистематизированных опытов в области возвышенного. Мы презираем их быстроту, так как она без направления; мы отвергаем их решительность, так как она не имеет основания; мы осуждаем их композицию, так как в ней нет материала; мы отвергаем их выбор, так как он не сделан на основании сравнения. Их долг состоит не в том, чтобы выбирать, творить, воображать, экспериментировать, — а в том, чтобы скромно и серьезно следовать по стопам природы и идти по указаниям Творца…»

Напомню, эти жесткие установки, претендующие на катехизис, были написаны совсем молодым человеком. Книга вызвала порицания, глумления и насмешки, но зато стала настоящим боевым кличем целой плеяды молодых художников, во главе которых стояли Уильям Холмен Хант (1827—1910), Джон Эверт Миллес (1829—1936) и Данте Габриэль Россетти (1828—1882) — основатели школы «прерафаэлитов». Рёскин написал об этом течении несколько статей для «Таймс» и даже издал отдельную брошюру, обеспечив художникам признание в обществе, после чего стал вождем, советником и другом «прерафаэлитов».

«Будьте искренни сами с собою, — призывал Рёскин, — разберитесь в том, чему вы поклоняетесь, — и пишите тогда, отделавшись уже от всего лицемерия „высокого стиля“ и „возвышенного искусства“, — относясь к нему с таким же отвращением, с которым вы избегали бы подделываться под грубые инстинкты толпы. Только тогда возродится искусство действительно жизненное, а если художник — человек большого таланта, то оно будет и „великим“ искусством».

Кроме «Современных живописцев», Рёскин написал: «Seven Lamps of Architecture» (Семь светочей архитектуры, 1849); трехтомную «Stones Of Venice» (Камни Венеции, 1851-1853); «The Two Paths» (Две Тропы, 1958); «Sezame And Lilies» (Сезам и Лилии, 1965); «The Crown Of Wild Olive» (Оливковый венок, 1866. Одна из частей этой книги называется «Орлиное гнездо»); «The Queen Of The Air» (Королева воздуха, 1869); «Lectures On Art» (Лекции об искусстве, 1870); «Valley d?Arno» (Долина Арно, 1874); «Fors Clavigera». IV Vol. (1871-1884); «Morning In Florence» (Флорентийские утра, 1875-1877), «Arrows Of The Chase» (Стрелы охотника, 1880); «The Pleasures Of England» (Удовольствия Англии, 1884). В 1885 году вышла книга «Амьенская Библия», первая и единственная появившаяся в печати часть задуманного Рёскином цикла «Отцы говорили нам». Последние годы он также работал над автобиографией. Написал Рёскин много и сверх того, но я привел лишь те работы, на которые ссылается в своей книге Пруст.

К 1869 году, когда Джон Рёскин был избран первым профессором только что созданной кафедры изящных искусств в Оксфорде, он уже «добился полного признания своих взглядов. По общему приговору, он был первым писателем Англии по вопросам искусства. Он был диктатором вкуса публики. Одного его слова было достаточно, чтобы создать или разбить славу художника. Его ежегодные обозрения выставок Королевской академии составляли эпоху и брались нарасхват» (Мэй Ольден-Уард).

Повторим, что главным в эстетических и художественных взглядах Рёскина можно считать полное и безоговорочное признание того, что природа есть высшее из всех искусств, и художник, если только он великий, выступает посредником между природой и человеком, донося до последнего «великие духовные истины природы». Если же это художник мелкий, Рёскин, обращаясь к нему, восклицает: «Отойди в сторону и не стой между природой и мною!»

В лекции «Отношение мудрого искусства к мудрой науке» он вспоминает Шекспира:

«Помните ли вы, как во «Сне в майскую ночь» Тезей заканчивает свою речь об искусстве бедного ремесленника? — «И лучшее в этом роде лишь тени; а худшее не хуже, если воображение приходит им на помощь», — и призывает студентов заучить на память это изречение «как безукоризненно полное и верное выражение в немногих словах законов мимического искусства».

«Всего лишь тени! И пусть будут они по возможности прекрасны и пользуйтесь ими, чтобы вспоминать и любить то, чего они являются отражением… Вы никогда не полюбите искусство, как следует, пока не будете сильнее любить то, что оно собою отражает. Это самый широкий и ясный вывод, который я могу сделать из всего моего опыта; так как начало моей собственной правильной работы в искусстве (и высказать вам это я считаю далеко не бесполезным) зависело от моей любви не искусства, а гор и моря».

…Если кто-нибудь сравнит любовь с искусством и вознамерится побывать со своей подругой, например, во Франции, то, прежде Лувра, музея Орсэ или Центра им. Жоржа Помпиду, ей следует показать фиолетовые грядки лаванды и поля подсолнухов в Провансе, приливы и отливы в Бретани, небольшие города и деревни и обязательно людей, живущих в них, — то есть прежде всего представить то, что в разные времена и эпохи пробуждало к жизни гений Франции, и, если подруга останется равнодушной, уверяю, с нею будет скучно и в Лувре…

Рёскину было семнадцать отроду, когда из Испании к его отцу приехал погостить господин Домекк, один из компаньонов отцовской фирмы, и привез с собою четырех дочерей. Джон тотчас влюбился в одну из них, причем страстно и безумно.

Сам он впоследствии признавался: «Когда, наконец, пришла любовь, то она захватила меня с такой силой, что я оказался вне всякой возможности с нею справиться и сколько-нибудь управлять собою…

…При каждом благословенном свидании наедине с моей возлюбленной Адель, испанкой по происхождению, парижанкой по воспитанию и католичкой по душе, я старался занимать ее, объясняя мои взгляды о непобедимой Армаде, о битве при Ватерлоо и об учении о пресуществлении«.

Джон писал рассказы, полные любви, и читал их Адели под аккомпанемент ее равнодушного смеха; он сочинял стихи и поэмы, страстно декламировал их, но Адель смеялась еще больше. И уж совсем её не трогали трактаты Рёскина об искусстве. Четыре года он безрезультатно добивался взаимности и был вынужден отступить, поскольку Адель вышла замуж за какого-то француза. Рёскин написал ей прощальную поэму и серьезно заболел. Он даже прервал учебу в университете и отправился путешествовать, дабы природа подлечила его организм, ослабленный безответной любовью. Увы, ни старая Европа, ни замки Луары, ни галереи Флоренции и Рима — не радовали глаз.

«Все ему казалось пусто, — пишет Сизеранн, — как картина живописной местности, с которой стерта оживляющая ее фигура; в каждом лице, улыбавшемся из бесчисленных позолоченных рамок, он отыскивал черты единственного лица, которое он желал бы встретить… Наконец, он увидел Альпы и, казалось, будто возродился».

…Здесь заключена великая тайна, разгадке которой можно посвятить не одну жизнь, тайна, которая мучает не одно поколение мыслителей в разных частях света: помогает любовь творчеству или, напротив, мешает?

В своем великом романе, Марсель Пруст сполна отдал дань этой теме, заключив: «Годы счастья — потерянные годы». Но и раньше, в статье о Джоне Рёскине, он высказался вполне определенно:

«В некотором смысле, любовь — как бы ни были великолепны ее дары даже в области той же поэзии — отнимает у нас поэтический взгляд на природу. Для влюбленного земля лишь „ковер для прекрасных детских ножек“ его возлюбленной, природа — лишь „ее храм“. Любовь, которая открывает нам столько глубоких психологических истин, делает нас невосприимчивыми к поэзии в природе, ибо пробуждает в нас эгоизм (любовь стоит на самой высокой ступени разнообразных видов эгоизма, но остается, тем не менее, чувством эгоистическим), мешающий возникновению поэтических впечатлений».

В подкрепление сказанного Пруст приводит стихотворение «Надрыв» графини де Ноай, которую считал гениальным поэтом:

Внимательно смотри, дитя, на лес и поле,
На красоту долин, на пчел и на цветы,
Смотри, пока любви еще не знаешь ты;
Потом уж ничего ты не увидишь боле.

Лишь к сердцу своему потом прикован взгляд
Да к пламени вдали, что гаснет на дороге;
И, к миру слеп и глух, лишь слушаешь в тревоге
Шаги своей любви, бредущей наугад.

Другой авторитет, который мог бы укрепить Пруста, а с ним и нас, писал на эту тему бодрее, увереннее и легче, развалившись в кресле, заломив руки за голову и уставившись в потолок:

Прошла любовь, явилась муза,
И прояснился темный ум.
Свободен, вновь ищу союза
Волшебных звуков, чувств и дум;
Пишу, и сердце не тоскует,
Перо, забывшись, не рисует,
Близ неоконченных стихов,
Ни женских ножек, ни голов…

Несмотря на случавшиеся прозрения, наш гений себя без любви не мыслил, влюбляясь, «был глуп и нем» и в конце концов «благополучно» пропал. Вообще, тысячелетняя история показывает, что выжили и победили здесь лишь те, кого вовремя покинули, бросили, оставили и чьи мечты о «человеческом счастье» не сбылись. Невольно вспоминаешь Экклезиаста: «Добрый перед Богом спасется от нее, а грешник уловлен будет ею». Вот только, кто из нас не грешник?…

В 1848 году Рёскин наконец женился, но спустя шесть лет жена, по свидетельству современников, красивая и обаятельная, его покинула. Рёскин остался до конца дней один, в обнимку с обожаемой им Природой. Скорее всего, его бывшая жена была не такой уж плохой, поскольку, женившись на ней, прерафаэлит Миллес, друг Рёскина, умер только в 1936 году! Право, не каждая любящая жена позволит своему мужу дожить до ста семи лет…

Продолжение следует…